Вот уже 15 лет ежегодно несколько десятков молодых людей из Германии, Польши, Швейцарии приезжают на год в Россию, чтобы помогать детям с тяжелыми нарушениями развития в интернатах под Питером. Что значит быть волонтером для каждого из них? Что их притягивает в Россию к больным детям, оставшимся без опеки родителей? Запертых государством и немым согласием общества в тюрмах интернатов? Рассказывает Мария Островская, директор благотворительной организации «Перспективы» (http://www.perspektivy.ru/), Санкт-Петербург. Послушать полное интервью: http://www.podst.ru/posts/4117/ --- — Расскажите немного о ваших волонтерах. Что это за люди? Почему они решают работать с детьми? Какие трудности они испытывают? — Они немножко все разные, конечно. Это сейчас у нас не только немцы, но и поляки, швейцарцы. В основном это совсем молодые люди, после школы. — Это европейская молодость, около 20 лет после школы? — Да, именно. 20-21, как так, да. Мальчишки многие проходят альтернативную службу в немецкой армии, не польской. И есть такое понятие «добровольный социальный год». Оно уже довольно укоренилось в Европе. Считается естественным и нормальным, если ребенок из хорошей семьи, закончивший школу, не идет сразу в университет куда попало, а год как-то вообще осмотрится и поработает на социально-полезных работах. Поймет себя. Увидеть немножко жизнь. Потом уже будет принимать решение, где учиться. — Это, наверное, шок для европейского ребенка из благополучной семьи оказаться в России? Да еще в интернате! У вас, наверное, специальные какие-то курсы реабилитации? — Бывает культурный шок. У нас было пару раз на самом деле настоящий культурный шок в таком настоящим, клиническом смысле. Не так, журналистски, а в клиническом. Но редко достаточно. В основном уже рекрутируются ребята, которые уже настроены на то, чтобы столкнуться с чем-то совершенно неизвестным, непонятным, не таким, интересным. Так что, как правило, они справляются с этим шоком, они на него настроены. — А что самое трудное для них в нашей реальности? В работе с детьми? — Больше всего трудно принять, что система плохо заботиться о детях. Это очень трудно принять. Даже не то, что дети с нарушениями, они очень легко их принимают, они их в общем-то видеть, там ведь с этим сталкиваешься по жизни, это для них не шок. Трудно принять плохой уход, равнодушие персонала государственного, вот эти вещи. Иногда это очень болезненно. Некоторым трудно принять грязь и всякую неорганизованность такую. Они очень не любят, когда они что-то узнают в последнюю минуту, например. Когда они не знают заранее, что будет через месяц, через два точно с расписанием. Такое тоже случается. Вот такая вещь. А так в принципе они достаточно открыты, и достаточно гибкие молодые ребята. Очень любознательные. И, конечно, они все герои. Конечно, в большинстве своем им хочется совершать здесь подвиги. И очень трудно для некоторых бывает возвращение в Германию. Я говорю в Германию, потому что с Польшей у нас меньше опыта, это только третий год с поляками, а с немцами уже тринадцать лет. — А работают по году? — Да, каждый год мы меняем. У нас около 40 человек волонтеров и каждый год они все меняются, поэтому такая нагрузка на организацию: подготовительные процедуры, потом система поддержки в течение всего года, заключительный семинар, промежуточный семинар, когда они рефлексируют на середине года, что удается, что не удается, как перенастроиться. Им интересно очень. Волонтеры для нас страшно важная вещь. К ним приходят куча новых идей и такой… контроль. Контроль – это волонтеры у нас. Потому что они очень активно критикуют, если что-то не так делается, и держат нас постоянно в тонусе. И некоторые вещи, к которым мы привыкли как к неизбежному злу они все равно подвергают все время сомнению. — И удается что-то изменить? — Да, иногда они все-таки прожимают какие-то изменения, которые мы думали, что надо уже это принять. — Например? — Ну например, с чего начать? Идея волонтера была – детский сад. Сделать детский сад внутри интерната. Он говорил: надо сделать детский сад, пусть и внутри интерната. Мы говорили ему: «Ты понимаешь, Енс, это вообще невозможно. Потому что детский сад – это такая структура в стране, что надо сразу СЭС, надо лицензирование… Ты понимаешь, что такое детский сад?» — А почему он хотел сделать именно детский сад? — Он считал, что дети должны… ну нормализация жизни ребенка: здесь он спит и живет в этой комнате, а он должен куда-то ходить. Ходить он должен в детский сад! На самом деле в конце концов он добился… вернее, он уже уехал на тот момент, но в нас как-то это застряло, поскольку он нас целый год пилил. — С немецкой педантичностью? — Мы сделали в результате детский сад. И этот детский сад много лет уже функционирует и действительно классная вещь. — А русские волонтеры сильно отличаются от немецких? — Раньше сильно отличались. Раньше они больше были похожи на сотрудников, потому что мы платили одинаковые деньги волонтерам. Мы хотели уравнять условия, естественно, европейских и российских. А поскольку тогда, я не помню сколько они получила, 200 марок немецких, это были очень приличные деньги в России, и, в общем, в мотивации русских волонтеров какую-то часть играло, конечно, и то, что это работа нормально оплачиваема. — А сейчас ситуация?.. — Сейчас ситуация такая, что европейские волонтеры все те же деньги получают, а для России это уже тоже очень мало и кроме того у молодежи огромное количество возможностей на рынке труда всяких возникло. Поэтому к нам рекрутируются те, кто точно пришел не деньги зарабатывать, поэтому они стали больше похожи друг на друга. — В основном это молодые люди? — Да, в основном студенты. Раньше у нас было больше все-таки коррекционных педагогов, студентов психологов, из ближних сфер, а последнее время у нас все больше художников, юристов, экономистов, финансистов – в общем, каких-то совершенно не имеющих профессионального отношения к этом делу людей. И это меня, конечно, очень радует. Я вам могу сказать про Катю. Катя закончила юрфак с красным дипломом, работала в сырьевой компании юристом, зарабатывала деньги года два, а потом Катя подумала: что-то я не то делаю, что-то это все не то и пустое. И в поисках смысла Катя пришла в детский дом. И вот она год у нас успешно моет детям попы. И просочилась на второй год остаться. Все-таки ей удалось, хотя у нас это непринято, но Катя очень юридически сказала: я же начала не сначала года. — То и тут навыки юриста ей приходились? — Вот такая история. У нее прекрасное настроение. Она чувствует, что она делает какое-то внятное дело. Это типичная история, я уверена, что делать что-то осмысленное – это натуральная потребность человека. И все мы хотим быть важными. А что значит быть важными? Значит, ты внес какое-то осмысленное изменение в окружающую среду. Не просто был каким-то винтиком где-то, а ты что-то сделал и от этого что-то изменилось. Ты произвел какое-то действие в среде – это же натуральная потребность. Правда? Вот они на ней и притягиваются сюда. Мы даем возможность что-то действительно изменить, что-то сделать существенное. Я говорила, что немцам иногда трудно возвращаться назад, потому что они приезжают в хорошо организованный мир, где нет места подвигу, где в обще-то от них мало что зависит. Как-то ты, конечно, можешь выбирать: ты можешь выбрать A или B, но это A и B уже хорошо создано, организовано и описано. Твоя свобода – это свобода выбора, а не свобода творчества. Совсем другая свобода, и они очень киснут там, после возвращения. — Но кто-то возвращается сюда? — Процентов 30-40 иностранных волонтеров регулярно к нам возвращаются в свои каникулы студенческие, работать в наших лагерях. Просто в какие-то моменты приехать на месяцок, на недельку обратно поработать в центре нашем или детском доме. Девчонка Лиина Керби была у нас волонтером, потом она уехала в Германию и поступила на архитектурный факультет какого-то университета, закончила, стала дипломированным архитектором, и решили, что, наверное, она неправильно выбрала профессию. Вернулась в Россию и еще год у нас волонтерила после этого. — После этого выбрала другую профессию? — Мне трудно сказать на самом деле. Она сейчас в очень неопределенном положении. Она вернулась в Германию, в попытки что-то понять и организовать, но сказала, что может быть, она вернется еще к нам. — То есть работа в благотворительных организациях очень опасна и заразительна? — Это правда. Это ведь так мало уже осталось в мире – возможности действительно что-то хорошее сделать, правда? — Мне кажется каждую секунду столько возможностей, главное их просто видеть. — Не знаю. Чтобы последовательно шаг за шагом что-то делать. Не просто ну сегодня ты помог старушке через улицу перейти, завтра ребенку нос вытер – это другое. А вот чтобы ты мог что-то действительно делать шаг за шагом, и видеть какой-то результат, не так много. Для этого нужны специальные условия. — И это чудесная перспектива! Спасибо вам большое.